Круговая подтяжка [= Экзотические птицы ] - Ирина Степановская

– Пойдем-ка в родовую, посмотрим! – Он поднял блондинку, встряхнул и повел в соседнюю комнату. Следом бежала акушерка со шприцем. Зазвякали инструменты. Зажужжали громче операционные лампы.

– Скоро уже снова станешь небеременной и свободной. – Борис Яковлевич бросил инструменты в тазик и пошел мыть руки. Брюнетка, прислушиваясь, подумала: «Повезло! Значит, эта беленькая разродится первой. А мне еще тут одной придется мучиться!»

– Потерпи, потерпи! – приговаривал доктор. Блондинка замолчала, и только слезы текли по ее щекам.

– Сделай ей успокаивающее да глаз с нее не спускай, даже если запросится в туалет, – шепотом предупредил Ливенсон акушерку. – Еще выкинет тут нам фортель! Вот будет история. Эти молчаливые, часто бывает, молчат, молчат, потом – бац! – и повесятся! Или выпьют чего-нибудь…

Акушерка обещала смотреть. Борис Яковлевич стал помогать женщине тужиться, приговаривал…

Акушерка думала про него: «Хороший доктор!».

А Борис Яковлевич, делая свою обыденную работу, думал, что если пациентки быстро разродятся, он еще успеет часа два поспать. Тоже дело.

Шум мощного мотора на улице, крик и страшный стук в ворота не могли полностью отвлечь доктора от работы. Борис Яковлевич с неудовольствием поморщился. Он не любил резких звуков, криков, движений…

– Неужели нельзя просто и культурно позвонить в звонок?

Азарцев, анестезиолог и охранник вышли на крыльцо. Светила луна. Было холодно – пар шел изо рта. «Афродита уже не к месту стоит тут голышом. Сказать надо Юле, чтобы убрала ее на зиму. А то посмотришь – кожа у самого пупырышками покрывается», – усмехнулся Азарцев.

Охранник взял на всякий случай резиновую дубинку.

– Это, скорей всего, за нашей дамой приехали. Ты там, смотри, зря не махни по машине! – сказал Азарцев. Стук продолжался.

Анестезиолог вдруг посмотрел на часы:

– Как-то уж очень быстро доехали.

Охранник открыл. Огромная машина, как показалось Азарцеву, грузовик, осветила фарами сад и стала въезжать в ворота.

– Вы что! Сюда нельзя! Не положено! – услышал Азарцев голос охранника. В ответ раздались громкие женские и мужские голоса. Матерился охранник, матерились приезжие.

«Нет, это не за дамой», – подумал Азарцев и побежал к воротам. Из своего домика вышел Борис Ливенсон. Анестезиолог тоже решил посмотреть, что происходит, – стоял, освещенный светом старинных фонарей.

– …твою мать! Как девчонку испортить, так можно! А как ошибки исправлять, так не положено!.. – Перед машиной металась фигура какого-то мужика в синей куртке, похожей на телогрейку. Дородная женщина навалилась на ворота со стороны улицы, чтобы охранник не мог их закрыть. Она показалась Азарцеву смутно знакомой. Прямо на земле лежал какой-то продолговатый тюк, завернутый в одеяло.

– Ну, я вам сейчас покажу, гадам! Твою мать!.. Разнесу вас всех, сволочей, к чертовой матери!

«У него же ружье!» – похолодел Азарцев.

– Стой! Не стреляй! – он нагнулся и через газон побежал к мужику.

– Бац! – выстрел оглушительно прогремел в ночной тишине. Белая голова Афродиты разлетелась в куски, дробь оцарапала щеку стоящего рядом анестезиолога, тот кубарем скатился по ступенькам и присел за выступ крыльца.

«Хоть бы каменюка какая под руку попалась», – оторопев, он шарил по земле.

– Кто вы такие? Что вам нужно? – Азарцев шел по газону к воротам. Его фигура в медицинской светло-голубой пижаме светилась во тьме и была видна, как самая ясная цель. – Отойди, – сказал он охраннику, и тот не заставил себя долго ждать.

– Отдай мне этого гада, я его на куски разорву! Где ты его прячешь? – Мужик, потрясая ружьем, орал в лицо Азарцеву.

– Вы куда приехали? Здесь больница. Кого вы ищете? Я вас не понимаю!

Женщина от ворот вдруг подтащила к Азарцеву тяжелый тюк. Он вдруг узнал ее – это была Антонина, та самая, что стряпала сногсшибательные булочки. Он даже обрадовался.

– Антонина! Что происходит? Вы всех больных перебудите!

– Дочку спаси! Сашеньку мою! Ведь умирает она, моя деточка. Моя кровинушка! Богом тебя молю, спаси дочку, доктор! – Антонина стала лихорадочно разворачивать одеяло, и Азарцев с ужасом увидел под ним человеческое лицо. Он не узнал в этом лице Сашу, и только когда случайно показалась белая коса, он понял, что перед ним действительно эта девочка и Антонина не врет.

– Я щас вас всех тут, сволочей, перестреляю, а Кольку первого! – орал мужик, но руки и тело его уже бессильно тряслись, а сморщенное лицо было похоже на мокрую, свернутую в узел тряпку. Подошел анестезиолог, протянул руку, забрал ружье.

– Помирает дочка! – затрясся мужик. Азарцев и анестезиолог опустились на корточки. Стали разматывать тюк. Желто-зеленая, страшно похудевшая, Саша была без сознания.

– Посветите кто-нибудь.

Дрожащими руками охранник направил луч фонарика Саше в лицо, она не дрогнула, не поморщилась. Анестезиолог попытался нащупать на шее пульсацию артерии, приподнял веко. Глазное яблоко закатилось куда-то внутрь, а темно-желтый белок отливал кровавым блеском при свете фонарика и луны.

– У нее что, желтуха? – изумленно сказал анестезиолог. – Я такого вообще никогда не видел.

– Берите за одеяло! Нельзя оставлять ее на земле! – скомандовал Азарцев.

– Куда нести? – спросил охранник.

– Несите ко мне. Судя по всему, девушка по моей части. – Борис Яковлевич тоже подошел и с обреченным видом сокрушенно кивал головой. Он, к несчастью, сталкивался с подобными случаями и сразу понял, что, скорее всего, имел место неудачно произведенный аборт, после которого и развилась у девушки острая печеночно-почечная недостаточность. Мужчины взялись за концы одеяла, и процессия двинулась по дорожке к маленькому дому в углу сада. Доктор Ливенсон быстрыми шагами шел впереди, и к тому времени, как отец Саши, охранник, анестезиолог и Азарцев внесли свой печальный груз, он уже готовил системы для переливания, а акушерка доставала из холодильника банки с растворами.

– Сердце еле-еле! Пульс нитевидный, – сказал анестезиолог и, найдя в специальной коробке сердечные средства, стал набирать лекарства в шприц.

– Матку придется ампутировать. Спроси отца, он согласен? – крикнул Борис Яковлевич из операционной.

– На все согласен. Дочку спаси! – Отец сидел на стуле возле двери и по-волчьи скалился.

– Пусть подпишет бумагу, – крикнул Ливенсон. – Мать позовите!

Антонина сунулась в дверь, не решаясь войти. Саша, еще одетая, лежала у стены на кушетке.

– И не входи. Только скажи, когда, где и что она с собой сделала? А может, и ты помогала? Чем делали? По старинке небось? Спицей орудовали? Или йодом? – Лицо Ливенсона было горестно-сердитым.

– Не я это сделала. Клавка. Призналась уже вчера доченька, что ходила к ней. А так до этого неделю молчала. – Антонина вцепилась в дверь сильными пальцами. – Только ты-то ведь тоже девочке моей не помог. Начальница ваша не разрешила, а ты и в кусты! – И лицо у Антонины странно задергалось.